Евгения Пельтек
Помните выражение: «Не путай божий дар с яичницей!». Оно означает, что смешивать высокое с простым, по-настоящему важное — с обыденным нехорошо. В этой статье я хочу показать: в искусстве рассказывания и отображения историй человеческой жизни такое смешение не только неизбежно, но и правильно.
Более того плейбэк-представление и есть путь от «яичницы» (частной обыденной жизни) к «божьему дару» (обобществлению и совместному принятию высоких ценностей). Проверим?
Профанное и сакральное
Прежде чем мы перейдем к собственно анализу этого пути от «яичницы» к «божьему дару», предлагаю вспомнить, что стоит за этим выражением.
А за ним, между прочим, стоят горы исследований, тысячелетия церковных и научных диспутов и миллионы несправедливо обиженных или пылающих праведным гневом лиц. Потому что это не что иное, как дискуссия о балансе так называемого «сакрального» (священного и ритуализированного) и «профанного» (обыкновенного, низкого) в человеческой жизни, религии и искусстве.
Что это вообще такое — профанное и сакральное? Может показаться (и совершенно напрасно!), что профанное это обязательно что-то «плохое», недостойное, грубое лишнее в отличие от «хорошего» и «правильного» сакрального. Что-то в этом, безусловно есть, главное — не забывать, что в буквальном значении — профанное означает простую обычную (хоть и, возможно, мало осмысленную) человеческую жизнь, сырой опыт, который получается от самых обыкновенных бытовых действий и решений.
Разница между «сакральным» и «профанным» многократно описана в трудах знаменитых философов и антропологов. Например, Мирча Элиаде писал, что любое из определений религии «по-своему противополагает друг другу сакральное и религиозную жизнь, с одной стороны, и профанное и мирскую жизнь — с другой» (Мирча Элиаде «Очерки сравнительного религиоведения, М.: Ладомир, 1999. — 488 с.). Таким образом, «сакральное» – это все что относится к священным ценностям и «профанное» – это все, что лишено такого значения, то есть – обыденность.
В отличие от Элиаде, который рассматривал «чистую» сакральность как неотъемлемую часть религии, мы вслед за многими антропологами (ссылка на статью) посмотрим на понятие сакральности шире. Это — все, что является особым, значимым, поднимается на уровень общей абсолютной ценности. «Даже самый закоренелый атеист так или иначе сакрализирует место, где он родился, свой дом, свою комнату, какие-то знаковые для него места в городе, стране и т. п.». А, значит, из области обыденного они переходят в область высокого.
Предлагаю посмотреть на каждое явление и его место в плейбэк-процессе отдельно.
Профанация: обесценивай и действуй!
В обыденной речи слово профанация — означает обесценивание важного, лишение смысла, снижение ценности. Часто это происходит от невежества (но, как мы убедимся ниже, и по другим — более уважительным — причинам тоже).
Большая советская энциклопедия дает такое определение этому явлению: (от позднелат. profanatio осквернение святыни) искажение, извращение; непочтительное отношение к достойному уважения, опошление (идеи, учения, произведений искусства и т.д.). (Большая советская энциклопедия. — М.: Советская энциклопедия 1969—1978).
Однако в жизни перевод из области сакрального в профанное — часто нужный, необходимый позитивный процесс, который позволяет перейти к действиям вместо благоговейного ступора.
Точка входа
Так, в плейбэк-практике профанация часто является точкой входа в труднодоступные табуированные темы, которые окружены священным страхом, уважением и трепетом (то есть — сакрализованы). В первую очередь, это три темы: смерть, секс, деньги. Это общие «трудные» места в нашем культурном контексте, однако важно понимать, что у каждого рассказчика (а также каждого зрителя в зале и каждого члена плейбэк-команды), кроме общекультурного имеется и собственный багаж запретных тем: мама и папа, агрессивное поведение, болезненные переживания и так далее. Кроме того сам процесс рассказа для рассказчика может быть священным процессом — он делится своим, личным, ценным (сакральным!) именно для него. А для зала — это пока просто лицо из толпы, просто история, одна из многих, не такая уж важная.
Именно поэтому, рассказчик, который отважился принести другим людям свою важную тему может искать опору в шутке. Такой рассказчик подшучивает над собой в процессе рассказа, иронизирует над событиями. Замечали, как часто самые трогающие душу, вызывающие горячее сочувствие рассказы о печальных событиях, рассказчики начинают с фразы: «Сейчас вы будете смеяться» или просят: «Только не очень смейтесь»? Это оно.
Например, одна из рассказчиц на перфомансе, на котором я была зрителем, начала с этой фразы историю о крушении мечты и увольнении с любимой работы. А другая — историю о болезненном разводе. Я замечаю и за собой, что в роли рассказчика на репетициях часто добавляю шутки в собственные непростые истории. Так мы помогаем себе начать. Обеспечиваем «заземление» истории и ее переход из личного сакрального в общее профанное поле, где в зале сидят живые зрители из плоти и крови, а рядом сидит непонятный кондактор, который может быть, поймет, о чем ты ему говоришь, а может быть и нет. В небольших дозах такая профанация облегчает процесс. В больших — тормозит его или останавливает вовсе и тогда рассказчик просто засмеивает свою историю, а актеры следуют за ним, так и не разобравшись, что на самом деле произошло.
«Ничего важного»
Иногда профанация обходится без юмора — другой ее распространенный механизм, который в нужной дозировке обеспечивает более легкое вхождение в историю, — обесценивание.
Например, рассказчик может сделать своей истории «антирекламу». Он сообщает, что его история «не очень важна», это просто «мелкое событие». А потом рассказывает о том, как едва выжил в пожаре. Такое вот «малюсенькое событие». Это означает, что «маленькость» нужна рассказчику (а часто и залу) для того, чтобы справиться с масштабом постучавшейся на перфоманс истории. Впустить ее всю, но аккуратно, в почти игровом режиме. Так маленьким детям ставят «укольчики» вместо уколов. Больно также, но страх уменьшается. Плейбэк-команде же — кондактору, актерам, музыкантам нужно иметь дело с историей целиком.
Повторять обесценивающие слова рассказчика в истории в большинстве случаев не нужно. Они нужны были ему просто, чтобы начать говорить о сложном, и не имеют отношения к нарративу.
Внутри жизни
Профанирующую работу, которая неизбежно переводит личное ценное в область повседневного и частного, не играющего роли в общем процессе, отчасти проделывает и зал. Даже, если зрители вовлеченно слушают историю, они остаются в этот момент живыми людьми: покашливают, переговариваются, источают запахи, что постоянно заземляет рассказчика и историю, напоминает об объективно существующей реальности. И это тоже в конечном итоге работает на запуск процесса: потенциальную возможность вписать частную личную историю в общую реальность, сделать ее ключевой смысл не только частной, но и общей ценностью, перевести в статус «сакрального» для всего зала, чтобы в финале все вместе «воспарили» в магическом ощущении найденного сообща важного знаменателя.
Итак, профанация – это процесс перевода какого-либо явления (идеи, предмета) из области священного в область обыденного. В противоположность сакрализации, то есть возвеличиванию и вознесению в абсолют, она работает на ниспровержение, обесценивание, снижение важности. При умеренной «дизировке» способствует включению истории в общее пространство.
Однако, есть довольно очевидные нюансы. Приведу несколько ситуаций, когда профанация является избыточной, вредной, не облегчает естественный процесс, а, напротив, останавливает его.
Смех без причины
Не всякое явление нуждается в балансировке юмором и заземлением.
Часто история является достаточно цельной и «готовой», и тогда даже легкая шутка рискует нарушить эту тонкую прекрасную ткань. А тем более — последовательное высмеивание.
Избыточное высмеивание в показе, которое не помогает проникнуть в смысл истории, но вызывает в зале восторг — признак, что актеры не поняли суть истории либо не захотели соприкасаться с ней, так как она затронула личное и болезненное. Пошли на поводу у желания зрителя отвлечься и развлечься, а не за историей.
Такие неудачи, наверное, случаются в жизни каждой команды. Бывало такое, к сожалению, и с нами.
Часто в зоне риска истории из детства, чистые, порой инфантильные переживания рассказчика, когда у актеров возникает желание достроить историю до «взрослой позиции», показать рассказчику как «правильно» через ироничное отношение или сатиру. Там же истории, связанные с агрессией, обвинениями, обидами рассказчика.
Бывало такое с вами: слушаешь историю и четко понимаешь: рассказчик сам спровоцировал эту ситуацию. Это же очевидно! И так хочется посмеяться, усилить этот его «глупый» поступок, чтобы он посмотрел на него со стороны и наконец-то понял, что..
Но воспитание рассказчиков не входит в задачи плейбэк-театра. У нас иной
контракт со зрителями.
На обратном конце такой избыточной иронии — всегда агрессия актеров. Она возникает от того, что личные переживания, которые отразились в истории рассказчика, стали избыточной нагрузкой для человека, который и без того держит в фокусе внимания огромное количество зон: слушает историю, ищет нужные слова, контакт с партнерами, сценическое и нарративное решение, обеспечивает свою эмоциональную и телесную организацию в стрессовых условиях.
По нашему опыту, для профилактики таких состояний важно разбирать каждую тему, выявляя тонкие места для каждого артиста и проявляя к ним повышенную заботу. Это помогает отделить свои истории от историй рассказиков на показе.
Кроме того, высмеивание, а тем более обесценивание, рассказчиком собственной истории может вызвать ложное впечатление «легкости» отношения рассказчика к своей истории.
После фразы рассказчика «У меня очень смешная история!» вся наша команда инстинктивно подбирается, а уши прекращаются в большие локаторы. На всякий случай.
Мы знаем по опыту: с большой вероятностью сейчас будет грустная (или, как минимум, непростая) история, которая затронет лично многих из нас. Актеры, кондакторы и музыканты — тоже люди, а, значит нам нужно быть готовыми к тому, что личные истории оживут в ответ на историю рассказчика. Нам нужно успеть поймать собственные истории, отличить их от того, что предстоит услышать.
Почему так?
Настойчивая декларация смешного в самом начале истории — никогда не случайна. Юмор и смех нужны не только для веселья или облегчения точки входа — часто это особый механизм, который позволяет добавить радости к совсем не смешному. Позволяет сделать его более выносимым, социально пригодным, субъективно «легким». И хорошо, если добавить. Часто для настоящих чувств и событий в истории рассказчика просто не остается места и, даже рассказывая об увольнении или личном горе, он продолжает настаивать, что это «было очень смешно». В этом случае важно внимательно слушать историю и показывать все, что в ней было фактически, без иронии включая и «смеховую» реакцию рассказчика. Дополнительный юмор таким историям вреден, так как смещает и без того «съехавший» фокус с главных переживаний рассказчика.
Профанация, таким образом, намного сложнее, чем кажется на первый взгляд и часто является не только помехой, но и дает поддержку.
Что же с сакрализацией? Какое место она занимает в нашей плейбэк- (и не только) жизни с практической (а, значит, профанной) точки зрения?
Сакрализация: видеть главное
Предлагаю для начала разобраться с определением «сакрального». Ни с одним термином я, пожалуй, не встречала такой путаницы. Это и неудивительно – он настолько же важен для человечества, насколько и непознаваем.
Социальный фундамент
Приведу определения, которые считаю наиболее важными.
Впервые термин «сакральное» ввел в научный оборот Давид Эмиль Дюркгейм – французский социолог и философ, который считается одним из основоположников социологии как науки. Дюркгейм предположил, что сакральное имеет социальную природу. Иными словами, люди сообща придают общественным правилам и институтам облик священных символов – так коллектив становится более спокойным, предсказуемым и послушным.
Совершенно иначе на сакральное смотрел лютеранский теолог и историк религии Рудольф Отто. Он определил сакральное как переживание особенного опыта, в котором одновременно слиты невероятный ужас и огромная любовь. Отто определил этот опыт новым словом – «нуминозность» (от лат. numen — божество). Именно понятие «нуминозности» чуть позднее стало одним из краеугольных камней учения Карла Густава Юнга. Он полагал, что нуминозный опыт лежит в основе терапии: «Подход к нуминозному является подлинной терапией и, стало быть, приобретая нуминозный опыт, вы освобождаетесь от проклятия патологии. Даже сама болезнь приобретает нуминозный характер». (Letters of C. G. Jung: Volume I, 1906-1950. Routledge, 2015. С. 376.)
Википедия же определяет «сакральное» так: (от англ. Sacral и лат. Sacrum — священное, посвященное Богу) — в широком смысле — всё, имеющее отношение к божественному, религиозному, небесному, потустороннему, иррациональному, мистическому, в отличие от обыденных вещей, понятий, явлений.
Знаменитый антрополог М. Элиаде рассматривал сакральное как часть религиозного восприятия, а профанное — как обыденность, в одной из первых глав своей работы «Священное и мирское» пишет о том, что религиозное восприятие сакрального пространства «позволяет обнаружить «точку отсчета», сориентироваться в хаотичности однородности, «сотворить Мир» и жить в нем реально. Таким образом важная характеристика сакрального — целостность, а мирского — разрозненность, сиюминутность.
Сухой остаток всех этих определений, важный для понимания и плейбэк-процесса в частности: «сакральное» это область возвышенных ценностей человека. Такие ценности — не только часть религий. Наш общий социальный фундамент сакрального составляет комплекс этических ценностей, социальных норм, представлений о прекрасном, хорошем и правильном. Культурная ценностная бщность, на которой во многом держится человеческий мир.
Но есть нюансы.
В детском возрасте каждый человек впитывает набор нормативов и установок от родителей, педагогов и других значимых взрослых. Ребенок в силу юного возраста не способен критически осмыслить эти установки, поэтому принимает их полностью, «не жуя». Многие из них неоднознаины: «Врать нельзя», «Нужно всегда быть вежливым», «Я должен всегда радовать маму».
Во взрослом возрасте мы тоже часто с удовольствием принимаем на веру чужие
или «застреваем» в своих. На этом механизме (он называется «интроекция») фактически основан первичный процесс обучения.
Интроекция позволяет снижать тревожность, не брать на себя ответственности, жить «правильно», но «на автомате». Фактически этот набор установок является продуктом веры, а не опыта или осмысления. Субъективно мы воспринимаем такие установки как «святое», на них нельзя посягать, нельзя менять, нельзя обсуждать.
В ловушке «священной коровы»
В этой точке индивидуальное сакрализованное и неподвижное убеждение любого участника перфоманса (прежде всего рассказчика, кондактора и каждого из артистов) может стать серьезной помехой в подвижном плейбэк-процессе.
Во-первых ощущение «священной коровы» порой блокирует процесс рассказывания истории как таковой. «Особые» темы (темы повышенного напряжения) связаны именно с этим. В опыте нашего театра были предсказуемо непростые темы, которые требовали особого подхода: например, про маму «Первое слово», про смерть «Смерти нет», про секс «Основной инстинкт», так и неожиданные, например, про дом («Дом, в котором…»), который вышел на глубину темы о сепарации от родителей и одиночестве.
Во-вторых, абсолютные ценности неподвижны, они не терпят трансформаций и перемен. Поэтому ощущение абсолютной «священности» рассказанной истории лишает актеров права на творческое отображение, а зрителей — на личное осмысление и присвоение общей ценности. То есть обескровливает весь процесс в целом.
Это явление — одна из распространенных «ловушек» корпоративных перфомансов, когда участниками являются члены одного коллектива и их руководители. В случае, если цели и задачи их присутствия не прояснены, люди ощущают скованность в личных проявлениях и опираются на общие корпоративные ценности. Так рождаются истории в духе:
— Наша компания самая лучшая и я счастлив работать именно здесь!, — без какого-либо содержательного подкрепления.
Несмотря на то, что этот порыв может быть абсолютно искренним, и даже являться реальной общей ценностью, зрителям к нему сложно присоединиться эмоционально, так как он полностью лишен развития.
Старт истории одновременно является ее конечным результатом и обыкновенным жизненным проблемам и другим эмоциональным состояниям не находится места.
В-третьих, некая абсолютная ценность может декларироваться рассказчиком, но при этом фактически противоречить истории, которую он рассказывает. Например, рассказчик Л., проанонсировал свою историю следующим образом:
— Это будет рассказ о том, как я бесконечно благодарен своей маме.
Сама же история была о детской обиде: о том, как он ждал от нее обещанного подарка на день рождения, мечтал о нем, а она забыла об обещании и купила совсем другое. На время рассказа взрослый мужчина словно снова стал мальчишкой. С горящими глазами он рассказывал о железной дороге, которую видел у друга и которую обещала раздобыть его мама. Слегка срывающимся голосом — о том, как ему пришлось делать вид, что он очень рад набору гантелей.
Каждый театр сам решает, что предпринять в такой сложной ситуации, оставаясь на стороне рассказчика. Если он сам не видит этого противоречия, то иметь дело с ним придется сначала актерам, а потом и всему залу. На месте развития в истории появляется пробуксовка и недосказанность, что может повлиять на дальнейший ход перфоманса и остановить естественное развитие арки.
В этом случае нам помогла работа смелость кондактора, который деликатно обратил внимание рассказчика и зала на это противоречие вопросом:
— В этот момент вы, возможно, были не очень благодарны маме?
Рассказчик предпочел уйти от прямого ответа, однако вопрос был задан и услышан.
Это позволило актерам добавить легкой иронии в отображение вполне серьезной истории о благодарности (и ее ограничениях).
Был у нас и другой опыт: героиня рассказывала о безусловной любви и преданности «старшему поколению», не раскрывая подробностей и уходя от истории как таковой. Это осложнило показ. Чтобы остаться на стороне рассказчика актерам пришлось прибегнуть к буквальности отображения и пафосной искусственности, что сильно ограничило возможности эмоционального присоединения зрителей. Ни о какой иронии, которая могла бы помочь, если бы в истории появились живые эмоции, конечно, не было и речи. Это была типичная ловушка «священной коровы», любая улыбка и (даже очень осторожная шутка) могла серьезно задеть чувства рассказчицы. А вот зал заскучал.
Таким образом, ключевым фактором для успеха перфоманса становится баланс между сакральным и профанным.
Пафос и юмор на практике
Большинство историй и способов драматической передачи зрительному залу представляют собой смешение приемов патетизации и профанации отдельных элементов истории. Артисты редко задумываются над этом в процессе, так как за время плейбэк-практики развивается интуитивное чувствование этого баланса.
Однако некоторые истории нуждаются в особой передаче. Так рождаются очень смешные или очень патетические показы.
В условной «норме» доля сакрального повышается по мере развития арки перфоманса. В классическом развитии темы она следует от частного внутреннего личностного опыта (профанное) к обобществленному трансцендентному уровню (сакральное).
Казалось бы, это постулирует универсальное правило: чем ближе к концу перфоманса, тем меньше в нем места для юмора. И, наоборот, в начале следует шутить, чтобы снять напряжение и разрешить социальные трудности.
На деле, все решает история и манера ее подачи рассказчиком. Если напряжение в теме, зрительном зале все еще достаточно высоко, тема заряжена, то юмор даже в финале перфонаса только поможет подчеркнуть важность темы — при этом легко и приятно.
Если же напряжение снято предыдущими историями, открывается место для высокой патетики в самом прекрасном смысле этого слова. Вот два примера финальных историй (узнаваемые детали изменены)
Профанное: упрямые ослики
Молодой человек Л. рассказывает, как стал свидетелем рабочих будней свой супруги. Представьте: «горячий» рабочий период, жена переживает, что не успеет выполнить работу в срок, то плачет, то впадает в эмоциональный ступор. Ситуация знакомая многим. Жена звонит по телефону. На другом конце провода — руководитель, которому супруга обратилась за помощью. Она слышит слова утешения? Поддержку? Советы? Только несколько строгих слов (не все из которых мы стали бы тут печатать), но судя по всему, они очень эффективны. Итог: девушка мгновенно сосредоточилась, быстро закончила работу и получила крупную премию. Кстати, с руководителем вне работы они дружат семьями.
У этой истории было несколько особенностей, требующих чуткого отношения. Во-первых, все герои этой истории присутствовали на показе, что делало их сорассказчиками.
Во-вторых, история была подана просто как забавный случай, но вместе с тем в ней было много переживаний: усталость и слезы героини, решительность руководителя, яркое, несколько агрессивно окрашенное разрешающее историю действие. Однако все эти переживания, хоть и были вполне настоящими, не являлись главными для этой истории.
Главным в ней была высокая ценность: важности результата, совместной работы над общим делом, пожертвования малым ради главного (область сакрального в истории).
Для отображения истории была выбрана песня. Актеры придумали к ней забавный припев «о волшебном пинке» и показали забавные шаржевые зарисовки с буквальной илюстрацией этого волшебства. А одним из способов передачи стала немудреная сказка об Очень вежливом городе. В этом городке все движение обеспечивали ослики, которыми жители управляли только уговорами и лаской. Но однажды ослики решили, что устали. Они встали и остановили движение во всем городе. Никто ничего не мог сделать. И тогда жители позвали на помощь Великого Волшебника. Тот подошел к ближайшему ослику и… отвесил ему пинок. После этого движение стремительно восстановилось.
Юмористическая (профанная) подача сняла напряжение с темы эмоциональных переживаний героев истории: строгой позиции руководителя, отчаяния сотрудницы. Именно за счет этого стал более очевиден сакральный уровень: ради важной цели стоит пожертвовать комфортом или привычкой.
Сакральное: спасение муравейника
Эта история о страшном от хрупкой девушки: в крупной производственной компании случился пожар. Проводка заискрила, помещение заволокло дымом. К счастью пламя не успело разгореться. Но производство остановилось и жизнь компании оказалась под угрозой. Тогда все работники компании не сговариваясь и без какого либо принуждения собрались на субботник. И сообща отмыли все помещения, постирали шторы, оттерли стены, вывезли все, что не подлежало восстановлению.
И снова для возвращения рассказчику и залу истории помогла сказочная форма, но уже совсем другая, без юмора, с максимальным мистическим накалом и пафосом, танцем солиста, хором вокалистов, торжественной музыкой.
Это была сказка о муравейнике, попавшем под колеса грузовика. И о строительстве на его руинах нового силами всей муравьиной семьи.
Такая подача стала возможной, благодаря равномерному сбросу напряжения (в том числе ) на протяжении всего предыдущего перфоманса, и позволила зрителям пережить тожественность момента и вспомнить о том, что нет ничего важнее самой жизни.
От яичницы к святыне через миф
Итак, отдавая залу историю, рассказчик приносит свой опыт и готов поделиться им со зрителями.
Но зрителям трудно взять конкретный чужой продукт и сделать из него нечто полезное для себя. Такое зрелище скорее всего было бы скучным, либо потребовало бы слишком значительной душевной работы.
Поэтому мостиком между «сырым» миром рассказчика и «готовым» восприятием зрителя становятся актеры.
Они поднимают жизненную историю, извлекают и делают выпуклым ключевое переживание рассказчика и возвращают его залу в виде произведения искусства (здесь этот термин использован не с качестве оценки критериев качества показа, а в качестве наименования формы подачи).
Джонатан Фокс писал, что плэйбэк театр стал «ритуалом для нашего времени» (A Ritual for our Time. //In J. Fox & H. Dauber (Eds.). Gathering voices: Essays on Playback Theatre. —New Platz, NY). Развивая его мысль, можно предположить, что плейбэк стал своего рода фабрикой мифа нашего времени, той самой нарративной лентой, которая связывает мир обыденного и священного, помогает извлечь самое важное из человеческого опыта и возвращает это в занимательной, легкой для усвоения форме.
Плейбэк-отыгрыш, как и миф в традиционных обществах, дарит зрителю объяснение истории и дает возможность обучиться важному на опыте рассказчика.
Но это уже — тема отдельного увлекательного исследования.
